Неточные совпадения
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими
местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях
принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много
на веку своем, претерпел
на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже
на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец
место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
Сидят они
на том же
месте, одинаково держат голову, их почти готов
принять за мебель и думаешь, что отроду еще не выходило слово из таких уст; а где-нибудь в девичьей или в кладовой окажется просто: ого-го!
Как, дескать, можно запускать или оставлять то и другое? Надо сейчас
принять меры. И говорят только о том, как бы починить мостик, что ли, через канаву или огородить в одном
месте сад, чтоб скотина не портила деревьев, потому что часть плетня в одном
месте совсем лежала
на земле.
Но сколь скоро
приметила, что красота ее начинала увядать и любовные заботы уступили
место скучливому одиночеству, то взялась она за ум и, не находя больше покупщиков
на обветшалые свои прелести, начала торговать чужими, которые, если не всегда имели достоинство красоты, имели хотя достоинство новости.
Когда встали из-за стола, Левину хотелось итти за Кити в гостиную; но он боялся, не будет ли ей это неприятно по слишком большой очевидности его ухаживанья за ней. Он остался в кружке мужчин,
принимая участие в общем разговоре, и, не глядя
на Кити, чувствовал ее движения, ее взгляды и то
место,
на котором она была в гостиной.
― Не угодно ли? ― Он указал
на кресло у письменного уложенного бумагами стола и сам сел
на председательское
место, потирая маленькие руки с короткими, обросшими белыми волосами пальцами, и склонив
на бок голову. Но, только что он успокоился в своей позе, как над столом пролетела моль. Адвокат с быстротой, которой нельзя было ожидать от него, рознял руки, поймал моль и опять
принял прежнее положение.
Возникшие по этому поводу распри
приняли, наконец, такие размеры, что министерство в Петербурге нашло необходимым послать доверенное лицо с поручением разобрать все
на месте.
Губернатор, узнав, что мы отказываемся
принять и другое
место, отвечал, что больше у него нет никаких, что указанное нами принадлежит князю Омуре,
на которое он не имеет прав. Оба губернатора после всего этого успокоились: они объявили нам, что полномочные назначены,
место отводят, следовательно, если мы и за этим за всем уходим, то они уж не виноваты.
Воцарилось глубочайшее молчание. Губернатор вынул из лакированного ящика бумагу и начал читать чуть слышным голосом, но внятно. Только что он кончил, один старик лениво встал из ряда сидевших по правую руку, подошел к губернатору, стал, или, вернее, пал
на колени, с поклоном
принял бумагу, подошел к Кичибе, опять пал
на колени, без поклона подал бумагу ему и сел
на свое
место.
Но как весь привоз товаров в колонию простирался
на сумму около 1 1/2 миллиона фунт. ст., и именно: в 1851 году через Капштат, Саймонстоун, порты Елизабет и Восточный Лондон привезено товаров
на 1 277 045 фунт. ст., в 1852 г.
на 1 675 686 фунт. ст., а вывезено через те же
места в 1851 г.
на 637 282, в 1852 г.
на 651 483 фунт. ст., и таможенный годовой доход составлял в 1849 г. 84 256, в 1850 г. 102 173 и 1851 г. 111 260 фунт. ст., то нельзя и из этого заключить, чтобы англичане чересчур эгоистически заботились о своих выгодах, особенно если
принять в соображение, что большая половина товаров привозится не
на английских, а
на иностранных судах.
Через день японцы приехали с ответом от губернатора о
месте на берегу, и опять Кичибе начал: «Из Едо… не получено» и т. п. Адмирал не
принял их. Посьет сказал им, что он передал адмиралу ответ и не знает, что он предпримет, потому что его превосходительство ничего не отвечал.
Но тот вдруг встал со стула, подошел к нему,
принял его благословение и, поцеловав его руку, вернулся молча
на свое
место.
Похоже было
на то, что джентльмен принадлежит к разряду бывших белоручек-помещиков, процветавших еще при крепостном праве; очевидно, видавший свет и порядочное общество, имевший когда-то связи и сохранивший их, пожалуй, и до сих пор, но мало-помалу с обеднением после веселой жизни в молодости и недавней отмены крепостного права обратившийся вроде как бы в приживальщика хорошего тона, скитающегося по добрым старым знакомым, которые
принимают его за уживчивый складный характер, да еще и ввиду того, что все же порядочный человек, которого даже и при ком угодно можно посадить у себя за стол, хотя, конечно,
на скромное
место.
Нехлюдов поблагодарил и сел
на указанное
место. Как только Нехлюдов уселся, женщина продолжала прерванный рассказ. Она рассказывала про то, как ее в городе
принял муж, от которого она теперь возвращалась.
Далее, он припомнил, как он,
на этом самом
месте, покидал ее одну, повисшую над обрывом в опасную минуту. «Я уйду», — говорил он ей («честно») и уходил, но оборотился,
принял ее отчаянный нервный крик прощай за призыв — и поспешил
на зов…
Наконец надо было и ему хлопотать о себе. Но где ему? Райский поднял
на ноги все, профессора
приняли участие, писали в Петербург и выхлопотали ему желанное
место в желанном городе.
Он не сидел, не стоял
на месте, то совался к бабушке, то бежал к Марфеньке и силился переговорить обеих. Почти в одну и ту же минуту лицо его
принимало серьезное выражение, и вдруг разливался по нем смех и показывались крупные белые зубы,
на которых, от торопливости его говора или от смеха, иногда вскакивал и пропадал пузырь.
Все обращение его с нею
приняло характер глубокого, нежного почтения и сдержанной покорности. Возражения
на ее слова, прежняя комическая война с ней — уступили
место изысканному уважению к каждому ее слову, желанию и намерению. Даже в движениях его появилась сдержанность, почти до робости.
На всем протяжении река
принимает в себя с правой стороны только 2 небольших горных ручья: Тамчасегоу [Да-ма-ча-цзы-гоу — долина, где растет высокая конопля.] и Панчасегоу [Пань-чан-гоу — долина, извилистая, как кишка.]. От
места слияния их идет тропа, проложенная тазовскими охотниками и китайцами-соболевщиками.
В нижнем течении Лефу
принимает в себя с правой стороны два небольших притока: Монастырку и Черниговку. Множество проток и длинных слепых рукавов идет перпендикулярно к реке, наискось и параллельно ей и образует весьма сложную водную систему.
На 8 км ниже Монастырки горы подходят к Лефу и оканчиваются здесь безымянной сопкой в 290 м высоты. У подножия ее расположилась деревня Халкидон. Это было последнее в здешних
местах селение. Дальше к северу до самого озера Ханка жилых
мест не было.
Кусты и деревья начали
принимать неопределенные очертания: они казались живыми существами и как будто передвигались с одного
места на другое.
От
места слияния их Арму направляется
на запад, потом круто поворачивает
на север, затем склоняется к юго-западу и наконец в нижнем течении снова
принимает широтное направление.
От описанного села Казакевичево [Село Казакевичево основано в 1872 году.] по долине реки Лефу есть 2 дороги. Одна из них, кружная, идет
на село Ивановское, другая, малохоженая и
местами болотистая, идет по левому берегу реки. Мы выбрали последнюю. Чем дальше, тем долина все более и более
принимала характер луговой.
С перевала мы спустились к реке Папигоузе, получившей свое название от двух китайских слов: «папи» — то есть береста, и «гоуз» — долинка [Или «река, по которой много леса».]. Речка эта
принимает в себя справа и слева два горных ручья. От
места слияния их начинается река Синанца, что значит — Юго-западный приток. Дальше долина заметно расширяется и идет по отношению к Сихотэ-Алиню под углом в 10°. Пройдя по ней 4 км, мы стали биваком
на берегу реки.
Он потрясал в воздухе своей винтовкой. В таком возбужденном состоянии я никогда его не видывал. В глазах Дерсу была видна глубокая вера в то, что тигр, амба, слышит и понимает его слова. Он был уверен, что тигр или
примет вызов, или оставит нас в покое и уйдет в другое
место. Прождав 5 минут, старик облегченно вздохнул, затем закурил свою трубку и, взбросив винтовку
на плечо, уверенно пошел дальше по тропинке. Лицо его снова стало равнодушно-сосредоточенным. Он «устыдил» тигра и заставил его удалиться.
По всем признакам видно было, что горы кончаются. Они отодвинулись куда-то в сторону, и
на место их выступили широкие и пологие увалы, покрытые кустарниковой порослью. Дуб и липа дровяного характера с отмерзшими вершинами растут здесь кое-где группами и в одиночку. Около самой реки — частые насаждения ивы, ольхи и черемухи. Наша тропа стала
принимать влево, в горы, и увела нас от реки километра
на четыре.
— Мне было слишком больно, — сказал он, — проехать мимо вас и не проститься с вами. Вы понимаете, что после всего, что было между вашими друзьями и моими, я не буду к вам ездить; жаль, жаль, но делать нечего. Я хотел пожать вам руку и проститься. — Он быстро пошел к саням, но вдруг воротился; я стоял
на том же
месте, мне было грустно; он бросился ко мне, обнял меня и крепко поцеловал. У меня были слезы
на глазах. Как я любил его в эту минуту ссоры!» [«Колокол», лист 90. (
Прим. А. И. Герцена.)]
Главное обвинение, падающее
на Витберга со стороны даже тех, которые никогда не сомневались в его чистоте: зачем он
принял место директора, — он, неопытный артист, молодой человек, ничего не смысливший в канцелярских делах? Ему следовало ограничиться ролью архитектора. Это правда.
Мой сосед, исправленный Диффенбахом, в это время был в трактире; когда он вскарабкался
на свое
место и мы поехали, я рассказал ему историю. Он был выпивши и, следственно, в благодушном расположении; он
принял глубочайшее участие и просил меня дать ему в Берлине записку.
Лошадей приводили, я с внутренним удовольствием слушал их жеванье и фырканье
на дворе и
принимал большое участие в суете кучеров, в спорах людей о том, где кто сядет, где кто положит свои пожитки; в людской огонь горел до самого утра, и все укладывались, таскали с
места на место мешки и мешочки и одевались по-дорожному (ехать всего было около восьмидесяти верст!).
С кончиной княжны все
приняло разом, как в гористых
местах при захождении солнца, мрачный вид: длинные черные тени легли
на все.
Ими везде тяготились, везде их обходили, везде сажали
на последнее
место и везде
принимали от скуки, пустоты, а пуще всего от любви к сплетням.
На его
место поступил брауншвейг-вольфенбюттельский солдат (вероятно, беглый) Федор Карлович, отличавшийся каллиграфией и непомерным тупоумием. Он уже был прежде в двух домах при детях и имел некоторый навык, то есть придавал себе вид гувернера, к тому же он говорил по-французски
на «ши», с обратным ударением. [Англичане говорят хуже немцев по-французски, но они только коверкают язык, немцы оподляют его. (
Прим. А. И. Герцена.)]
— Недостатка в
месте у меня нет, — ответил он, — но для вас, я думаю, лучше ехать, вы приедете часов в десять к вашему батюшке. Вы ведь знаете, что он еще сердит
на вас; ну — вечером, перед сном у старых людей обыкновенно нервы ослаблены и вялы, он вас
примет, вероятно, гораздо лучше нынче, чем завтра; утром вы его найдете совсем готовым для сражения.
Шли мы теперь без проводника, по
приметам, которые нам сообщил солон. Горы и речки так походили друг
на друга, что можно было легко ошибиться и пойти не по той дороге. Это больше всего меня беспокоило. Дерсу, наоборот, относился ко всему равнодушно. Он так привык к лесу, что другой обстановки, видимо, не мог себе представить. Для него было совершенно безразлично, где ночевать — тут или в ином
месте…
Маленькая, едва заметная тропинка, служившая нам путеводной нитью, все время кружила: она переходила то
на один берег реки, то
на другой. Долина становилась все у же и у же и вдруг сразу расширилась. Рельеф
принял неясный, расплывчатый характер. Это были верховья реки Такунчи. Здесь 3 ручья стекались в одно
место. Я понял, что нахожусь у подножия Сихотэ-Алиня.
На этом протяжении Бикин имеет направление к западо-северо-западу и
принимает в себя справа речки: Мангу, Дунги (по-китайски Днудегоу — падь семьи Дун) с притоком Ябкэ, Нуньето и вышеупомянутую Катэта-бауни. Последняя длиною километров 10. Здесь будет самый близкий перевал
на реку Хор. Немного выше речки Гуньето можно видеть скалы Сигонку-Гуляни — излюбленное
место удэгейских шаманов. Слева Бикин
принимает в себя речку Дунгоузу (восточная долина) и ключи Кайлю и Суйдогау (долины выдр).
Поп Савел успел нагрузиться вместе с другими и тоже лез целоваться к Привалову, донимая его цитатами из всех классиков. Телкин был чуть-чуть навеселе. Вообще все подгуляли, за исключением одного Нагибина, который «не
принимал ни капли водки». Началась пляска, от которой гнулись и трещали половицы; бабы с визгом взмахивали руками; захмелевшие мужики грузно топтались
на месте, выбивая каблуками отчаянную дробь.
Между тем с поселенцами конкурируют японцы, производящие ловлю контрабандным образом или за пошлины, и чиновники, забирающие лучшие
места для тюремных ловель, и уже близко время, когда с проведением сибирской дороги и развитием судоходства слухи о невероятных богатствах рыбы и пушного зверя привлекут
на остров свободный элемент; начнется иммиграция, организуются настоящие рыбные ловли, в которых ссыльный будет
принимать участие не как хозяин-промышленник, а лишь как батрак, затем, судя по аналогии, начнутся жалобы
на то, что труд ссыльных во многих отношениях уступает труду свободных, даже манз и корейцев; с точки зрения экономической, ссыльное население будет признано бременем для острова, и с увеличением иммиграции и развитием оседлой и промышленной жизни
на острове само государство найдет более справедливым и выгодным стать
на сторону свободного элемента и прекратить ссылку.
Шаховской, заведовавший в семидесятых годах дуйскою каторгой, высказывает мнение, которое следовало бы теперешним администраторам
принять и к сведению и к руководству: «Вознаграждение каторжных за работы дает хотя какую-нибудь собственность арестанту, а всякая собственность прикрепляет его к
месту; вознаграждение позволяет арестантам по взаимном соглашении улучшать свою пищу, держать в большей чистоте одежду и помещение, а всякая привычка к удобствам производит тем большее страдание в лишении их, чем удобств этих более; совершенное же отсутствие последних и всегда угрюмая, неприветливая обстановка вырабатывает в арестантах такое равнодушие к жизни, а тем более к наказаниям, что часто, когда число наказываемых доходило до 80 % наличного состава, приходилось отчаиваться в победе розог над теми пустыми природными потребностями человека, ради выполнения которых он ложится под розги; вознаграждение каторжных, образуя между ними некоторую самостоятельность, устраняет растрату одежды, помогает домообзаводству и значительно уменьшает затраты казны в отношении прикрепления их к земле по выходе
на поселение».
—
На месте редактора я бы не напечатал; что же касается вообще до записок очевидцев, то поверят скорее грубому лгуну, но забавнику, чем человеку достойному и заслуженному. Я знаю некоторые записки о двенадцатом годе, которые… Я
принял решение, князь; я оставляю этот дом, — дом господина Лебедева.
Он погордился, погорячился; произошла перемена губернского начальства в пользу врагов его; под него подкопались, пожаловались; он потерял
место и
на последние средства приехал в Петербург объясняться; в Петербурге, известно, его долго не слушали, потом выслушали, потом отвечали отказом, потом поманили обещаниями, потом отвечали строгостию, потом велели ему что-то написать в объяснение, потом отказались
принять, что он написал, велели подать просьбу, — одним словом, он бегал уже пятый месяц, проел всё; последние женины тряпки были в закладе, а тут родился ребенок, и, и… «сегодня заключительный отказ
на поданную просьбу, а у меня почти хлеба нет, ничего нет, жена родила.
— А генеральша когда
принимает? — спросил князь, усаживаясь опять
на прежнее
место.
—
На первый раз пока довольно. А
приметила ль ты, какой он робкий был перед тобой, — молвила Аграфена Петровна. — Тебе словечка о том не промолвил, а мне
на этом самом
месте говорил, что ежель ты его оттолкнешь, так он
на себя руки наложит. Попомни это, Дунюшка… Ежели он над собой в самом деле что-нибудь сделает, это всю твою жизнь будет камнем лежать
на душе твоей… А любит тебя, сама видишь, что любит. Однако ж пойдем.
Другая
на месте Макрины тотчас бы возрадовалась, но ловкая уставщица бровью даже не повела. Напротив,
приняла озабоченный вид и медленно, покачивая головой, промолвила...
— У меня язык не поганый, я причастие
принимаю, — дерзко ответила женщина. — А ты, дурак, рога носишь. Ты сам шляешься по проституткам, да еще хочешь, чтобы тебе жена не изменяла. И нашел же, болван,
место, где слюну вожжой распустить. Зачем ты детей-то приплел, папа ты злосчастный! Ты
на меня не ворочай глазами и зубами не скрипи. Не запугаешь! Сам ты б…!
Недаром же в тот день, когда
на Бессарабской площади казаки, мясоторговцы, мучники и рыбники избивали студентов, Симеон, едва узнав об этом, вскочил
на проезжавшего лихача и, стоя, точно полицеймейстер, в пролетке, помчался
на место драки, чтобы
принять в ней участие.
Полезного человека прочь от себя, а
на место его
принимает в дом самопервейшую по здешним
местам бестию!..
— Побывайте в степях, посмотрите, — молвил Василий Борисыч. — Да… Вот что я вам, Михайло Васильич, скажу, — продолжал он, возвыся голос, — когда Христос сошел
на землю и
принял на себя знак рабий, восхотел он, Владыко, бедность и нищету освятить. Того ради избрал для своего рождества самое бедное
место, какое было тогда
на земле. И родился Царь Небесный в тесном грязном вертепе среди скотов бессловесных… Поди теперь в наши степи — что ни дом, то вертеп Вифлеемский.
— Так… Так будет, — сказала Никитишна. — Другой год я в Ключове-то жила, как Аксиньюшка ее родила. А прошлым летом двадцать лет сполнилось, как я домом хозяйствую… Да… Сама я тоже подумывала, куманек, что пора бы ее к
месту. Не хлеб-соль родительскую ей отрабатывать, а в девках засиживаться ой-ой нескладное дело. Есть ли женишок-от
на примете, а то не поискать ли?